ЛитВек: бестселлеры недели
Бестселлер - Нассим Николас Талеб - Чёрный лебедь. Под знаком непредсказуемости - читать в ЛитВекБестселлер - Бенджамин Грэхем - Разумный инвестор  - читать в ЛитВекБестселлер - Евгений Германович Водолазкин - Лавр - читать в ЛитВекБестселлер - Келли Макгонигал - Сила воли. Как развить и укрепить - читать в ЛитВекБестселлер - Мизантроп- 5 - Маршрут призрака - читать в ЛитВекБестселлер - Сет Годин - Фиолетовая корова. Сделайте свой бизнес выдающимся! - читать в ЛитВекБестселлер - Марк Гоулстон - Я слышу вас насквозь. Эффективная техника переговоров - читать в ЛитВекБестселлер - Ирвин Ялом - Когда Ницше плакал - читать в ЛитВек
ЛитВек - электронная библиотека >> Андрей Германович Волос и др. >> Современная проза и др. >> Новый мир, 2006 № 11

Помимо воли

Новый мир, 2006 № 11. Иллюстрация № 1

Ольга Иванова (Яблонская Ольга Евгеньевна) родилась в 1965 году. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Автор пяти лирических сборников, один из которых, “Ода улице”, вышел под литературным псевдонимом Полина Иванова. Живет в Москве.

Памяти Геннадия Айги

люди приходят к людям в скорлупках тел,

в облаке облика, прячущем существо, —

сквозь парадные двери идей и дел…

души приходят к душам — поверх всего .

души приходят к душам поверх голов,

изгородей, событий, судеб, времен —

льдистой водою в легких ладонях слов…

пленной форелью в тонких сетях имен…

робкой мольбою — сквозь роговой покров

несовпаденья, земные минуя сны…

души приходят к душам поверх миров.

вечно.

помимо воли.

войны. вины.

 

*    *

 *

я говорю от имени контекста,

который видят десять человек…

Илья Кукулин.

и я скажу ( от имени контекста,

не чуждая астрального пиратства):

еще не вечер, нет, еще не вечер,

образчики вселенского сиротства,

искавшие небесного знаменья,

но меченные метою незнанья —

затворники Великого Затменья

и узники Великого Изгнанья,

смятением объятые и спесью,

как стенами тюремными, за ними,

давясь, как пеной, собственною песнью —

отчаянными, зимними, земными

и гулкими, как музыка, ночами —

оставшиеся, видимо, ни с чем, но

от муки одичавшими очами

то видящие, что — неизреченно.

 

Дождь

сквозь несметные струи небесной воды,

сквозь бессмертные слезы всеобщей беды,

улыбаясь, идти под намокшим зонтом,

в сонме женщин, осенних ее хризантем,

с увядающим стеблем и детским лицом —

безрассудство цветения

(перед концом)

 

Книги

Параллельно мрут дерева и люди

(чтоб лежать друг в друге — как рыба в блюде).

А потом — заброшенны и зловещи —

умирают все остальные вещи.

И сперва умирают очки и чашки.

Чуть позднее — запонки и рубашки.

И, в аутсайде в скором (коль то — из драпа,

та — из фетра, — хором ), — пальто и шляпа.

Умирает стул, умирает кресло.

Чтоб ни в коем ракурсе не воскресло

очертанье то… и (уже без боя)

умирает зеркало голубое.

И ничто не дышит. И только книги

(все равно — ты сам, Сирано, Карнеги) —

как невесты вечные…

(ибо эти

умирают дольше всего на свете).

 

*    *

 *

а женщина — просто печальный дурак,

который хоронится в каждом…

Сергей Шабалов.

в идеале — любовь, а на деле — ликбез —

как, лишась идеала, обходятся без,

и все та же над нею овчинка небес,

а по обе — нейтральная зона.

потому что Россия — огромный барак,

где всегда первомай и всегда полумрак

(внемже дремлет и внешний и внутренний враг

под нетленные блюзы Кобзона).

плюс на стрелке у трех перспективных дорог

средь мятущихся рук и толпящихся дрог —

характерный триктрак да глухой матерок

пугачевщины и временщины…

а мужчина в России — ни грек, ни варяг:

бормота (бочкарев) плюс лапша (доширак).

ну а женщина — просто печальный дурак,

потерявший ключи от мужчины.

*    *

 *

Пока хотенья фанатели,

она вовсю уже мела,

метафизической метели

неутомимая метла

(как некий хлам с исподней полки —

ошметки памяти земной,

иллюзий мелкие осколки,

обмылки мысли основной),

сводя почти до примитива

судьбы немое синема.

Чья муть — уже необратима.

И нескончаема — зима.

(обратно)

Турдейская Манон Леско

Новый мир, 2006 № 11. Иллюстрация № 2

Новой военной прозы мы давно не читали (после Астафьева и Владимова) — сильнейшая тема нашей литературы последнего более чем полувека сейчас осла­бела. Повесть Вс. Петрова подключается к этой сильной традиции с большим запозданием — она была написана сразу после войны автором, с войны вернувшимся. Получается, судя по дате в конце текста, что она была написана где-то рядом с повестью Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». Повесть Некрасова породила долголетние разговоры про «окопную правду», которую то сдержанно признавали, то называли мелкой и приземленной. Но как назвать тогда ту правду, что мы читаем в повести о фронтовой Манон Леско? Правду о вечных законах жизни, любви и искусства, действующих и в смертельных обстоятельствах. Военная повесть с таким превышением вечного над военным, какое в советскую литературу о войне, очевидно, не вписывалось и ставило повесть совсем особняком и вне ряда. Очевидно, это было не для печати, и автор печатать ее не пытался, известно лишь, что он иногда читал ее близким знакомым. И вот она приходит к читателям шестьдесят лет спустя.

Может быть, чтение стоит начать с послесловия к настоящей публикации; оно написано петербургскими литераторами, знавшими автора. Но и они только после его смерти узнали об оставшейся от него в архиве военной повести. Послесловие дает нам портрет автора, имя которого известно в искусствоведческих и художественных кругах, петербургских-ленинградских прежде всего, и мало известно в кругах литературных. Когда-то в 70-е годы я слышал о Всеволоде Николаевиче Петрове от своих питерских друзей — им и принадлежит послесловие. Благодаря им я знал мемуарные очерки Вс. Петрова о Кузмине-«Калиостро» и о Фонтанном Доме, но ни по этому чтению, ни по рассказам об авторе я не мог бы его представить автором военной прозы. Теперь она перед нами — и мы видим, что это тоже его личный текст. Личный рассказ о простой истории из фронтового быта, в котором он остается самим собой, человеком искусства, отчего простая история становится необыкновенной, «пламенной». Простая история совершается по законам искусства, но он в ней, как сам о себе говорит, — «лицо второстепенное». Героиня же истории, фронтовая дружинница, возводится «в перл создания», как было принято выражаться в старинной эстетике. Рассказчик видит ее стремительно промелькнувшую жизнь в сравнении с «пламенными» явлениями в истории искусства, выбивавшимися из формы, — и могут сказать, что все это невозможно литературно; и в самом деле, в известной нам военной прозе это весьма необычно. Однако разве не так, что искусство оставляет нам вечные