ЛитВек: бестселлеры недели
Бестселлер - Максим Валерьевич Батырев (Комбат) - 45 татуировок менеджера. Правила российского руководителя - читать в ЛитВекБестселлер - Нассим Николас Талеб - Антихрупкость. Как извлечь выгоду из хаоса - читать в ЛитВекБестселлер - Роберт Гэлбрейт - Зов кукушки - читать в ЛитВекБестселлер - Джо Диспенза - Сила подсознания, или Как изменить жизнь за 4 недели - читать в ЛитВекБестселлер - Кэрол Дуэк - Гибкое сознание. Новый взгляд на психологию развития взрослых и детей - читать в ЛитВекБестселлер - Захар Прилепин - Обитель - читать в ЛитВекБестселлер - Уинстон Леонард Спенсер Черчилль - Вторая мировая война - читать в ЛитВекБестселлер - Борис Акунин - Самая таинственная тайна и другие сюжеты - читать в ЛитВек
ЛитВек - электронная библиотека >> Алла Николаевна Латынина >> Критика >> «Человеку может надоесть все, кроме творчества...»
ЧЕЛОВЕКУ МОЖЕТ НАДОЕСТЬ ВСЕ, КРОМЕ ТВОРЧЕСТВА...”

Первое научное издание прозы Лидии Гинзбург

 

В конце семидесятых, когда я только начинала заниматься критикой, имея за плечами несколько литературоведческих работ, я чуралась литературного мейнстрима той поры. Зона разрешенной литературы казалась мне огромным, залитым асфальтом полем, по которому прошелся тяжелый каток. Иногда что-то пробивалось сквозь асфальт, но каток был наготове. Зато по краям этого поля росло что-то живое.

Меня интересовали не вполне устоявшиеся явления, “промежуточные” жанры, в которых недостатка не было: литература, словно устав от вымысла и неправдоподобности, обратилась к документу, памяти, свидетельству. Теория “промежуточных” жанров разработана Лидией Яковлевной Гинзбург и нашла отражение в ее книге “О психологической прозе”, которую я любила в ту пору цитировать. Настаивая, например, что не вымысел определяет принадлежность текста к художественной литературе, я могла сослаться на Гинзбург: “...для эстетической значимости не обязателен вымысел и обязательна организация — отбор и творческое сочетание элементов, отраженных и преображенных словом”.

Лидия Гинзбург, младший современник и ученица Тынянова, одна из младоопоязовцев, воспринималась как наследник яркой литературоведческой традиции, хотя собственные ее работы казались достаточно академичными.

В моде были другие имена и другие направления: с одной стороны, — Бахтин, с другой — структуралисты. Но именно книги Гинзбург “О психологической прозе”, “О литературном герое” (в меньшей степени — “О лирике”) заняли в моей собственной теоретической базе критика важное место.

И когда в 1977 году журнал “Вопросы литературы” затеял публиковать беседы с последними из могикан — крупными литературоведами, сформировавшимися в предыдущую эпоху, и мне предложили поучаствовать в проекте, я, не колеблясь, сказала, что хотела бы сделать беседу с Лидией Яковлевной Гинзбург. На объем журнал не скупился: авторский лист (40 тысяч знаков). Значит, одной встречей дело не могло ограничиться.

Результатом Лидия Яковлевна осталась довольна, судя по тому, что включила опубликованный “Вопросами литературы” (1978, № 4) текст в свою книгу “О старом и новом” (Л., 1982), лишь сменив журнальный заголовок “Чтобы сказать новое и свое, надо мыслить в избранном направлении” (ее собственное афористичное высказывание) на более академичный “Разговор о литературоведении”, а мне подарила книгу с лестной надписью “Алле Николаевне Латыниной — участнице этой книги”.

Для меня же был важен не столько результат — публикация, сколько сами эти разговоры с Лидией Яковлевной, неизбежно выходившие за рамки отведенной темы.

Разумеется, не могла я избежать и вопросов о том, насколько ее теоретическое внимание к промежуточным жанрам обусловлено собственной литературной практикой, и не была удивлена, узнав, что большой массив ее прозы не опубликован, что в ее архиве хранятся записи, относящиеся и к двадцатым годам, и к блокадному времени, и законченные “повествования”. Лидия Яковлевна не скрывала, что именно этот род деятельности она считает главным делом жизни, и в словах ее я уловила горечь оттого, что она известна лишь как ученый-филолог. Понятно было, что основные препятствия для публикации — цензурного характера. Это не означало непременной антисоветской направленности. Литературная жизнь той поры (журнальная и издательская) была достаточно формализована, и одной только непохожести, непривычности (сейчас бы сказали — “неформат”) было достаточно, чтобы отвергнуть публикацию.

Я не входила в число близких знакомых Лидии Гинзбург и расспрашивать подробнее о содержимом ее письменного стола не решилась. На языке вертелся еще один вопрос: почему она не издаст свою прозу за рубежом (не сомневаюсь, что такая возможность у нее была)? Но и здесь я удержалась: время было такое, что подобный вопрос от малознакомого человека звучал бы двусмысленно. Но именно с той беседы у меня возникло острое любопытство к “промежуточным” текстам Лидии Гинзбург, публикация которых (вот в это я верила) казалась мне неминуемой.

Прорыв произошел даже быстрее, чем я ожидала.

В книге “О старом и новом” оказался довольно большой массив текстов под заголовком “Из старых записей”, а в 1984 году, еще до начала перестройки, журнал “Нева” опубликовал первую часть “Записок блокадного человека”.

Одна из первых литературоведческих работ Лидии Гинзбург — статья “Вяземский и его „записная книжка”” (1929) — не случайно была включена в книгу “О старом и новом” — на принципиальном значении ее для собственного творчества настаивает автор.

“Есть явное несоответствие между реальной продукцией Вяземского и тем образом Вяземского — блистательного и оригинальнейшего писателя, который существовал в сознании его друзей и, что важнее — в сознании врагов”, — пишет Лидия Гинзбург. Это противоречие решается при исследовании его писем, заметок и, в особенности, записных книжек — доказывает исследователь, утверждая, что именно в них существует тот камерный Вяземский, которому присущ подлинный блеск и своеобразие, теоретик и практик “промежуточной” литературы, высшим и полным выражением которой явилась “Старая записная книжка”.

Предмет исследования повлиял на исследователя. По признанию самой Лидии Гинзбург, именно ко времени изучения записных книжек Вяземского у нее появляется мысль начать самой “нечто вроде записной книжки”. Потом возникла потребность и в более пространных записях, которые можно отнести все к тому же “промежуточному” жанру. Потом настал черед “повествований” — выработанного Гинзбург жанра, в котором авторское “я” звучит приглушенно, спрятанное за довольно условным персонажем.

Лидия Гинзбург выразила себя в научных работах. Она крупный, состоявшийся ученый, филолог, историк литературы. Ее книги “О психологической прозе”, “О лирике”, “О литературном герое” — классика литературоведения. И все же рискну утверждать, что “блеск и своеобразие” Гинзбург в полной мере проявились в “промежуточных” жанрах, где она была не только теоретиком, но и практиком. Именно в них она выступает и как художник, и как психолог, стремящийся обнажить подспудные мотивы действий человека, и как своеобразный мыслитель.

Тем не менее масштаб личности Лидии Гинзбург, значение всего ею сделанного в литературе не были осознаны современниками.

Лишь в середине восьмидесятых, на границе собственного восьмидесятипятилетия, она становится одним из очень востребованных и, я бы даже сказала, модных журнальных авторов. Ее прозу наперебой