ЛитВек - электронная библиотека >> Сергей Алексеевич Белозёров >> Лирика >> Иркутские публикации

Сергей Белозёров Иркутские публикации

Сергей Алексеевич Белозёров родился 10 июня 1948 года на Дальнем Востоке, где служил в лётном полку его отец. Через некоторое время Белозёровы переехали в Белоруссию, а затем в Тулу, которая стала настоящей родиной Сергея. Печатался как поэт в основном в тульских и иркутских газетах, отдельные публикации — в журналах «Нева», «Огонёк», в сборнике издательства «Молодая гвардия». В 83-м году за журналистскую деятельность оказался в ссылке на станции Зима Иркутской области. В 1989 году в Туле вышла его первая и последняя книга «Словарь далей». Работал военкором в Приднестровье, где едва не расстался с жизнью, был контужен, получил многочисленные травмы. Умер 12 ноября 2002 года в Туле на 55-м году жизни. Посмертно стихи опубликованы в журналах «Дети Ра» (Москва), «Зинзивер» (СПб), «Сибирские огни» (Новосибирск), «День и ночь» (Красноярск), альманахах «Иркутское время» (Иркутск), «Тула», антологии военной поэзии «Ты припомни, Россия, как всё это было» и других изданиях.

Стихи Сергея Белозёрова публиковались в в литературном приложении «Привал» иркутской газеты «Советская молодёжь» в 80-х и 90-х. Сергей тогда отбывал ссылку на станции Зима. Он пытался завязать литературные знакомства в Иркутске, познакомился с Анатолием Кобенковым, и Кобенков «взял его под крыло».

«Стих Белозёрова горчит многотиражкой, там грусть крестьянина не может срифмоваться с точкой рабочего, он поэтичен в слове “государство”, высок на слове “труд” и несерьёзен по отношенью к “звукам и мечтам”», — писал Кобенков во врезе к одной из подборок Белозёрова.

В розыске публикуемых ныне стихотворений неоценимую помощь оказали Любовь Сухаревская и Виталий Диксон. Вполне возможно, что не все публикации Белозёрова в сибирской периодике известны собирателям его поэтического наследия. Будем признательны всем за помощь в продолжении этих розысков.

Андрей Коровин

"Ещё я прощаюсь с весной —…"

Ещё я прощаюсь с весной —
а лес в золочёном отрепье,
и стаи истаяли в небе,
со стоном прошли над страной!
Не знаю, как цокот капели
сменяется стуком мотыг,
но вижу не в детстве, а в деле
товарищей милых моих.
Не знаю, как детство осталось
без нас — одуванчик в руке…
А к нам обращается старость
На горьком сухом языке.
Отдал мимоходом нам кто-то,
неведомо даже когда,
весёлое горе работы,
надрывное счастье труда…

Старухи

О чём услышит бедный старый дворик,
когда старухи сядут у ворот?
О ценах, распашонках, помидорах,
о том, куда Отечество идёт.
Как будто корни узловаты руки,
и мёртвою водой наполнен взгляд…
Сидят в жакетах плюшевых старухи,
о внуках и погоде говорят.
Внемлите им, как самому народу,
и ежели старухи наплетут,
что это спутник путает погоду —
остановите спутник на лету.
И вдумайтесь. И не спешите, споря
со сказанным на самом склоне дней —
они хотят, чтоб мы не знали горя,
и потому им многое видней.

"Это утро возносило…"

Это утро возносило
перистые облака,
точно свежие стропила,
видные издалека.
Было взломано и вскрыто
небо ветром и зарёй,
резкий свет упал на жито,
речку, лес и луг сырой.
И тогда меня пронзили
этот свет и та печаль,
оттого что мне Россия
отворила ширь и даль.
А под ветром травы смялись…
Я теперь не знаю сам:
здесь ли били и смеялись
и не верили слезам?
Здесь ли, нет ли разлюбили,
здесь ли жили с другом врозь?
Это всё, как столб из пыли,
покружилось, улеглось.
Есть песчаная дорога,
да заря на небесах —
ни укора, ни упрёка
нет у Родины в глазах.
Ну, а я корить не в силах,
да и некого корить…
Вот страна — над ней стропила,
мне их небом надо крыть.

Гагарин

Он шел по ковровой тропинке,
Улыбку скрывал — и не мог…
Но вздрогнули мы: на ботинке
На левом, развязан шнурок.
И сразу весь мир задохнулся,
И сразу весь мир зашептал:
«О, только бы он не споткнулся!
О, только бы он не упал!»
Быть может, его оградила
От малой минутной беды
Того заклинания сила:
«Родной наш, не упади!»
И если бы после мы знали
Минуту последнюю ту, —
Да мы бы дыханьем держали
Его самолет на лету!

Мальчик у почтамта

С кем же всё-таки схож он, вышедший из-под штампа,
К полночи после таблеток впавший в лёгкую спячку,
Мальчик в кожаной куртке, встреченный у почтамта,
Стриженый под фашиста, мерно жующий жвачку?
В юности я схлестнулся, помнится, с сопляками,
Четверо было спереди, пятый ударил сзади.
Помню, один всё целился в голову каблуками —
Может быть, батя этого? Нет, мелковаты бати.
Или в особом отделе, в личном секретном деле
На фотокарточке эти чёрточки промелькнули,
В деле о «самостреле» — его молоденьком деде,
Пальцы себе отстрелившем, чтоб не идти под пули?
Нет. Мы встречались в мире, которого не бывало.
В будущем, на которое очи бы не глядели:
Он, уцелев при взрыве, вылезши из подвала,
Мчался на мотоцикле, городом мёртвых владея.
Всё, развалившись, открылось: денежный шкаф и аптека,
Всё для него: от бутылок до теплого женского тела,
Всё остальное сгорело: ни одного человека
Нет между ним и счастьем. Рыча, душа его пела.
Был он тогда постарше, выглядел он солдатом,
Шлем его не был рогатым — торчали рога автомата,
Взмах моих рук увидев, он и повёл автоматом
Здесь, у почтамта, где ночью встретились мы когда-то…
Сразу я умер. И сразу