ботинки.

— Да не, — сказал Павел Васильевич, — я только снаружи смешной, а внутри я ужас какой серьезный. Давайте выпьем, а? — Он тяжело сполз с кровати, открыл платяной шкаф, вытащил чемодан, раскрыл его и достал завернутый в тряпицу кусок шпига. — Я и сальце с собой вожу на всякий непредвиденный случай. Самая лучшая закусь к любой выпивке. Во! Такой шпиг видали? С ладонь шириной. Это у меня боров был. Борькой звали. Зарезал я Борьку в прошлом месяце.

Он нарезал сало тонкими заворачивающимися ломтиками, сорвал с бутылки жестяной колпачок, перевернул два стакана, стоявших на пластмассовом подносе рядом с графином с водой, и налил по полстакана. С удовольствием потер ухватистые руки.

Егор позвонил по телефону в соседний номер.

— Ты уже не спишь? Зайди, пожалуйста. Нет, не один. Павел Василь­евич. Тот самый. Собирается меня спаивать. У тебя булка осталась? И кефир? Подойдет.

— Сейчас будет кефир, — сказал Егор.

— Это хорошо — кефир. С кефиром я уже пил. С зоотехником пил. С лесником пил. С мельником пил. Даже с попом пил.

— Сколько вы уже выпили? Лишнего не будет?

— Не-е. Я пью, пока лезет. Потом заталкиваю, когда не лезет. Да вы не сомневайтесь, я смирный. Не ругаюсь и не лезу целоваться. Все делаю по правилам. У вас есть свои правила?

— Да. Несколько грамматических.

— Ага, есть. Тогда вас можно уважать. Мне можно вас уважать?

— Пожалуйста, если это не очень хлопотно. — Егор снял со спинки стула галстук, просунул голову и подтянул узел. — Я к вам привык.

— А что я говорил? Ко мне все привыкают.

Постучавшись, вошла Тамара. На ней был синий шерстяной, отливающий седым блеском костюм. На воротнике кофты лежал нежный белый кружевной воротничок блузки. Поднятые кверху волосы делали Тамару еще моложе.

— Черт возьми! — сказал Егор

— Не черт возьми, а добрый вечер, — улыбнулась она.

— Смирно! — гаркнул Павел Васильевич и вытянулся.

— Вольно, — улыбнулась Тамара. — Вот ваш кефир, — протянула она бумажный пакет. — Если вы решили переходить на кефир.

— Кефир — пустяки, — сказал Павел Васильевич, — вот вы, Тамарочка, это да! Наповал. Вы не женщина. Вы… как это?.. чародейка. Сюда, пожалуйста, в кресло. Признавайтесь, вы чародейка?

— Конечно, — сказала она. — Ведьма. Нет, пить не буду.

Павел Васильевич запустил руку в бумажный пакет, вытащил большой мандарин.

— Вот, Тамарочка. Чародейки должны питаться мандаринами и нептуном.

— Нектаром, — сказал Егор.

— Я про него и говорю, этого нектара. Ну, поехали. — Павел Васильевич взял стакан и подмигнул всем. — Наше — вашим. Потом споем и спляшем. Дай бог, не последнюю.

Водка с шелестом утекла к нему в горло. Егор поежился и выпил. Тамара невозмутимо и осторожно, чтобы не брызнуть на юбку, очищала мандарин. Павел Васильевич взял пальцами ломтик шпига, свернул вдвое. Сел и начал жевать, блестя глазами от удовольствия.

— Я что хочу сказать. Не умеем мы пить. И раньше не умели. Как мы пьем? Сядем и жрем стакан за стаканом. Потом начинаем один на другого скалиться. Потом — в морду.

— Как же надо пить? — Тамара положила в рот дольку мандарина.

— Надо степенно. Долго сидеть, разговоры разговаривать. Про жизнь, про политику. Про смысл жизни.

— Про смысл жизни? — спросила Тамара.

— Вот. И про смысл. Только это уж пусть всякие интеллигенты занимаются. Им смысл нужен. А мы, кто попроще, и без этих штук обойдемся. Денег побольше. Достаток чтоб был, чтоб дети не болели и умнее становились. Я так думаю. И чтоб всего приятного хватало.

— А что вы считаете приятным? — Тамара положила дольку мандарина в рот и нажала крепкими зубами.

— Выпить — приятно. В меру, конечно, не до поросячьего визгу. И чтобы женщина была, которая нас понимает. — Павел Васильевич сказал это без усилий и так трезво, что Тамара удивилась.

— Есть и такие, кто вас понимает? — спросила она.

— Есть где-нибудь. Должны быть. Надо найти их. А то все это несправедливо. Вся тоска оттого, что таких женщин мало, — сказал Павел Васильевич не своими словами.

— Чудной вы. И мужественное одиночество от этого?

— И мужественное одиночество оттого, что мало понятливых женщин. Товарищ Егор, давайте хлебнем, чтоб не знать тоски и мужественного одиночества.

— Нет, я перехожу на кефир.

Егор внимательно смотрел на Павла Васильевича, будто вспоминая что-то, потом сковырнул пробку с бутылки кефира, покрутил бутылку в руках, налил в чистый стакан и сделал несколько глотков.

— Вот она, хваленая мужская солидарность, — сказала Тамара.

— Так начинается отступничество. — Егор сделал глоток.

— Тогда я выпью один. Пусть мне будет хуже. Я вытерплю.

— Хуже не будет, — успокоила Тамара. — Скажите, в чем смысл?

— Смысл жизни? Сейчас у меня в запасе ничего нет. Старый смысл был, да весь вытерся, а нового еще не выдавали. Вот Егор может про смысл. Вы знаете, Тамарочка, что он фельетоны пишет?

— Надо же, — сказала она, — а с виду вполне приличный. Вы считаете, что это у него далеко зашло?

— Дальше некуда. Родную мать не пожалеет. — Павел Васильевич взял ломтик шпига, положил на булку, откусил и начал жевать. — Я сразу догадался. В нем… как это? — Он покрутил перед собой куском булки, потом опять откусил. — В нем нравственные проблемы кипят. Вот. Даже пар идет. Плюнешь — зашипит.

— Забавный вы человек, — рассмеялся Егор и допил из бутылки остатки кефира. — И не такой безобидный, как на первый взгляд.

— Павел Васильевич, осторожнее, — сказала Тамара. — Сейчас этот товарищ станет нам зубы заговаривать. Начнет усыплять нашу бдительность. Его специально этому учили. А потом фельетон напишет. Вас изобразит зверским пьяницей, а меня пошлячкой и уродиной.

— Вас обоих я уже изобразил, — сказал Егор. — А сейчас учусь убийственно молчать.

— Этим он и опасен, — сказала Тамара. — Молчит, значит, запоминает. Он нарочно мало пьет, чтобы получше все запомнить. Как вы жуете. Это он растянет на десяти страницах. У него такой стиль.

— Да ну вас обоих, — сказал Павел Васильевич. — Я про серьезное, а вы все смешком. Лучше я спа-а-ать лягу.

— Не получится, — сказала Тамара и положила мандариновые корки на стол. — Ваш поезд в пять утра, и можете проспать.

— Я горничную попросил разбудить пораньше… Везет людям, — сказал Павел Васильевич, когда Тамара вышла.

— Везет, — согласился Егор.

— Она кто? Артистка? В опере или балете играет?

— Нет, научный работник. По семье и браку.

— Во дает! Разводит или женит?

— Анкетирует.

— Анке… что?

— Задает разные вопросы разным людям и получает разные ответы.

— И все сходится? Небось, в ответах-то правду никто не скажет. Все врут больше.